Новое имя Авангарда Или опыт анализа биографии

В начале этих заметок так и тянет сказать: «Прошу понять меня правильно». Я не против художника Терехина. И не за. Далек и от намерения «давать объективную оценку».
Просто его жизнь и творчество, а особенно то, как оно воспринимается и подается, дает  повод для невеселых размышлений о том, кто мы такие и куда прикатились.
Впрочем, начать можно и не с Терехина.
Вот недавно была у нас выставка Ильи Глазунова. На вернисаж собрался весь городской «высший свет». Великий художник два часа чего-то говорил, перескакивая с пятого на десятое. Об искусстве поменьше, о судьбах России побольше. И вопросы ему задавались соответствующие, с дрожементом истерической слезы в голосе. «Доколет отче, мука сия?».
Потом я внимательно осмотрел выставку. Кое-что для себя интересное нашел (иллюстрации к Достоевскому), но не более того. Впечатление ничуть не сильнее, чем от наших областных выставок.
… Пардон, отвлекусь, поскольку физически чувствую давление проти-воположного общественного мнения рука уже выводит самооправдательные слова: мол, вообще-то я не специалист...
Вообще-то я не специалист-искусствовед, вообще-то я в живописи плохо разбираюсь…
Ладно, мне то что, с меня взятки гладки, взял и написал эти слова. А что было делать городскому бомонду на вернисаже, особенно когда ударили в колокола? Каждый по отдельности думай что хочешь, в целом же мы все... Есть такое скверное состояние — сопричастность. То есть это когда не ты что-нибудь чувствуешь, делаешь, а за тебя, но вместе с тем ты как бы тоже соучавствуешь.
А то неудобно. Смотрят.
Забегая несколько вперед, попрошу заметить: слава только тогда ненастоящая, когда в эту вот сопричастность удается затащить миллионные массы народу. Заворожить, заколдовать, исхитриться создать вокруг себя соответствующее магнитное поле общественного мнения.
Если бы вслед за Глазуновым  не прогремела выставка Рерихов, а затем а Москве, и Терехина — может, не было бы и этих  субъективных и путаных заметок. А так, сами посудите, разве ж можно выдержать: Глазунов, Рерихи, а теперь еще и Терехин…
А что, собственно, — Рерихи? Старший был в русской живописи начала века в лучшем случае одним из многих. Судьба и причуды характера забросили его в Индию. Уникальные по дилетантизму блуждания в горах, путанное эклектичное «вероучение», в котором буддийская тематика соседствует с чисто христианской категоричностью и нетерпимостью... Все ведь это просто не очень серьезно.
Впрочем, для третьего Рериха, востоковеда Юрия Николаевича, это все потом имело смысл — но кто о нем помнит? Однако экзотика «вытянула» на поверхность общественного сознания сухое, маловыразительное творчество старшего Рериха, а за ним и младшего, и даже у нас есть теперь общество Рериха с целями патетическими. Индусы посмеиваются над европейцами, когда те сходят с ума по индийской экзотике. «Сопричастная» публика на выставке Рерихов в художественном музее недоумевает: «Скажите, это ведь репродукции такие неудачные, да?» Нет, это подлинники.
Да что теперь говорить, дело-то уже как-то само, помимо нас сделалось, слава — вот она, надежнее не бывает, попробуй теперь выкинь этих Рерихов из головы.
И бог с ними, не в них дело. Дело в нас, в нашей массовой необразованности и волшебной смещенности понятий. Не мы ли охотнее верим в Кашпировского, чем чистим зубы на ночь? Не мы ли, не умеющие объяснить, чем отличается постоянный ток от переменного, беремся рассуждать о лептонных нимбах вокруг головы, которые кто-то якобы даже сфотографировал, о душе весом в два с половиной грамма, об НЛО с пришельцами, черт знает еще во что готовы уверовать.  И даже этому нисколько не мешает, что лично нам, каждому по отдельности и душа лептонная, НЛО, и многое прочее глубоко до лампочки. Не жарко и не холодно.
Покажите мне хоть одного потрясенного картинами Глазунова, хоть одного!
А надо же, что реклама делает...
В Америке, стране товарного изобилия, реклама неизбежна, без нее не продашь. Американцы над нею посмеиваются, порой едко издеваются, у нас это охотно перепечатывается под рубрикой «их нравы», а это давно уже наши нравы, даром, что товарным изобилием еще и не пахнет.
Ведь во всем этом самое смешное (или самое грустное, кому как больше понравится) — то, что в СССР живописи нет вообще. Ну, нету ее, нету—где вы ее видели? Ах, на выставках раз в год? Так это же ничего не значит. Тем более, на наших выставках что ни выставляй, глядь, через пару дней книга отзывов сочится благодарственными восторгами. Что ни покажи, эффект один и тот же. Прямо одичали, что ли.
А живописи нет, это точно. Во все века художники творили не для музеев и выставок, а для людей, для украшения жилищ и общественных зданий, дворцов и храмов. Где у нас это все? Нету, не по карману. Но как признать свою бедность?
Живопись существует почти исключительно в нашем больном воображении, и для такого ее существования само по себе эстетическое качество мелькнувших на выставке картин не столь важно, как другие факторы.
Например, биография художника. Худо-бедно, а пропаганда свое дело сделала, образцовую канву типовой биографии «настоящего», неконъюнктурного мастера мы представляем достаточно отчетливо. Сначала его обязательно непризнают, зажимают. Потом он прорывается, что сопровождается иной раз (и это крайне желательно для рекламы) скандалом. Наконец он является миру во всем блеске, лучше всего — с каким-нибудь своим оригинальным текстом вероучения. На любом  этапе художник может умереть, от этого его слава только выигрывает. Может и не умирать, но тогда он обязан разбогатеть и прославиться. Эффектнее всего тем, что его охотно покупают за рубежом.
Как а этом синтетическом имидже перемешаны реалии нашей собственной жизни и судьбы! Все мы тут нищие, каждому жизнь грубо обламывала рога, каждый, спасая душу, во что-то верил. Самые глупые—в светлое будущее, остальные -— кто в карьеру, кто в любовь, кто в деньги, а кто и в водку, И каждый все ждет, ждет чего-то для себя хорошего.
Как же не отозваться душой на чьи-то муки, такие же, как у тебя, на чей-то успех, такой же, как тот, о котором ты мечтал?! Психологически даже удобнее, что тот же Глазунов в живописи Америк на самом деле не открыл, нам так понятнее: вот ведь простой мужик, такой же, как я, так же говорить не умеет, а поди ж ты, повезло...
* * *
Если читатель думает, что это длинное вступление не о художнике Терехинет то читатель ошибается. Это все о нем, так что даже прибавлять особенно нечего, так, конкретное наполнение общей канвы осталось.
Родился Владимир Терехин в Самаре, живописью занялся в 25 лет, сейчас ему 39, Работает инженером на «Прогрессе». Автор 500 живописных и 10 тысяч (!) графических работ. В местном Союзе художников к нему и его успехам относятся индиферентно. Впрочем, год или два назад в залах на пл, Куйбышева была его выставка, и ее ввиду наплыва публики пришлось дважды или трижды продлевать. До специалистов выставка «не дошла», впечатления не произвела: слишком все бьет по глазам, через час уже устаешь, голова болит. И сюжеты однообразны, больше всего церковных куполов и каких-то летающих в небе крестов.
Итак, художник трудится, народу нравится, а его не замечают, затирают.
Теперь — скандал, или что-то вроде того. Художника замечают в Москве, устраивают его выставки и принимают-таки а Союз художников мимо местной организации. Дальше—больше. Сейчас в Москве, в редакции самой по-пулярной у нас газеты «Аргументы и факты», прошла очередная его выставка. В США должен выйти его алъбом «Да здравствует Россия!». Одна французская фирма предложила купить 30 его работ за 500 тысяч франков. Во Франции готовится монография о его творчестве. Его картины покупают крупнейшие галереи мира,
Терехин прорвался.
Осталось вероучение. Оно у него состоит в соотнесении себя с русским авангардом (первая волна коего приходится еще на начало века), с Ван Гогом, которого он считает своим крестным отцом в живописи,
с космосом, прародиной человечества, ибо синий цвет, который все мы бес-сознательно предпочитаем — якобы как раз цвет космоса (что, конечно, полная ерунда), с четвертым измерением, с Фрейдом, Малевичем...
«Огромное значение на мое становление как художника оказал Винсент Ван Гоги. Это я цитирую брошюрку «Владимир Терехин. Новое имя русского авангарда», вышедшую в неизвестно каком издательстве, в какой типографии отпечатанную — ничего неизвестно, кроме того, что «Зак. 2692», Тут же проставлено: «10.12.90». Значит, недавно,
От подробного цитирования воздержусь, дабы не травмировать поклонников. Что до поклонниц, то одну из первых своих картин художник назвал так: «Сигма бесконечности женской глупости».
Вот, однако, только один абзац его творческой автобиографии.
«Человек, живя на Земле в трехмерном пространстве, постоянно испытывает бессознательное влечение к четвертому геометрическому измерению того мира, откуда он был предвнесен (?) на Землю. Это подтверждается творчеством и любовью. Неосознанное желание выйти за пределы самого себя и как бы взглянуть на себя со стороны (картины, фотографии, кино, телевидение), С наибольшей силой это проявляется в творческом процессе, основой которого является интуиция... Так в человеке через творчество реа-лизуется четвертое геометрическое измерение того мира, из которого человек попал на Землю».
Боюсь, Эйнштейн бы Терехина не одобрил: в теории относительности (общей) никакого четвертого геометрического измерения нет, потому что это теория физическая, то есть описывающая явления, поддающиеся экспериментальной проверке. Зато у Эйнштейна четвертым измерением, тесно «привязанными к трем геометрическим (пространственным), выступает время.
Четвергов геометрическое измерение — математическая абстракция,
в формальной геометрии может быть и пять, и вообще сколько угодно измерений, могут быть пространства с какими угодно причудливыми свой-ствами. Широкая публике может об этом и не знать, как и о том, что для серьезного современного математика четвертое измерение — детский крин на лужайке. Если Терехин увлекается математикой — тогда другое дело, но у меня есть подозрение, что он просто и наивно спекулирует на «чудесах».
Потому что увлекается-то он физикой , именно оптикой. Вслед за Полем Гогеном цитирует средневекового восточного живописца Вехби-Зиибул- заде: «Нужно взять индиго и обработать его уксусом и получим красный, в обработав тот же индиго селитрой, получим желтый», Терехина искренне потрясает тот факт (давно, впрочем, известный и реализованный в трехслойной цветной фотографии, в трехцветном экране цветного телевизора), что из индиго можно получить сначала три, о затем вообще все цвета. А поскольку индиго — голубой, то, значит, это все из космоса… Повторимся: ерунда, это ЦВЕТ земной атмосферы, зависящий от ее газового состава. В космосе господствует черный. Однако «Черный квадрат» Малевича уже написан, Терехи- ну приходится открывать «новую изобразительность после «Черного квадрата»,,.
Большое значение в своей теории «новой изобразительности» Терехин придает вопросу: «Почему джинсы цвета индиго?» Ну, конечно, потому, что голубое — цвет космоса...
Остается только заметить, что дело не в индиго, не в джинсах, а в длине волны отражаемого и поглощаемого материалом света. Только в длине волны. Так что и охра годится, и сурик, и все прочие краски тоже можно реабилитировать. Но оставим это открытие для дальнейшего развития теорий В. Терехина,

Со снимка в «Аргументах и фактах» смотрит открытое обаятельное лицо. Взгляд с лирической грустинкой, брови вразлет, красивая волна волос на лбу. Кого-то он напоминает. Есенина? Что то такое есть, но не точно... Вот, вспомнил: давний автопортрет Глазунова.
Дай, бог, ему, нашему земляку Владимиру Терехину, прославиться не хуже. Будем за него болеть, как за «Крылья Советов». Почему бы и нет?
Будет еще выставка — сходим.

Культура №15(36) 26 апреля 1991г.